Екатерина Михеева – биотехнолог, аспирант Сколтеха, генеральный директор компании «Биофреймворк» и технический директор «Байскоби». Она преподает в ИТМО, занимается биофармацевтикой и разработкой технологий «лабораторий на чипе», а также помогает превращать научные идеи в продукты, востребованные промышленностью. Призер VII сезона олимпиады «Я — профессионал» и получатель Президентского гранта, Екатерина рассказала «Москвичке», почему ГМО не стоит бояться, как бактерии помогают создавать современные лекарства и зачем ученым становиться предпринимателями.
Расскажите о себе и о том, чем вы сейчас занимаетесь.
Я работаю в сфере системных наук и занимаюсь агробиотехнологиями. Сейчас пишу кандидатскую диссертацию. Вся моя работа связана с биологией, разработками и созданием новых технологий. Кроме того, я преподаю, читаю лекции по биотехнологии студентам самых разных направлений – биологам, экономистам, менеджерам.
Сейчас очень популярны продукты с высоким содержанием белка. Насколько такие продукты действительно полезны?
Высокое содержание белка не делает продукт автоматически полезным для всех. К функциональным продуктам относят те, что благодаря составу (в том числе повышенному количеству белка, пробиотикам, пребиотикам, витаминам, клетчатке) оказывают доказанную пользу здоровью сверх базового питания. Например, кисломолочные продукты с пробиотиками – это функциональные продукты. Высокобелковый продукт тоже может считаться функциональным, если его польза (например, поддержание мышечной массы) подтверждена исследованиями. Важно не путать: не всё с маркировкой «функциональное питание» на самом деле является таковым, и не каждый белковый продукт – функциональный.
Действительно ли ГМО настолько опасны, как многие привыкли считать? И стоит ли избегать сои?
Убедительных научных данных о вреде ГМО для здоровья нет. При этом генетическую модификацию часто путают с генным редактированием, хотя у них разный механизм. Редактирование генов – это современный метод модификации, при котором точечно меняют собственные гены организма, не внося чужеродную ДНК. Избегать сои из-за ГМО не стоит: убедительных данных о вреде таких продуктов для здоровья нет.
Вы упомянули, что биотехнологии активно используются в фармацевтике. Какую роль здесь играют генетические технологии?
Возьмём сахарный диабет. Людям с диабетом 1-го типа постоянно нужен инсулин. Раньше его получали из поджелудочной железы животных, в основном свиней. В конце XX века (первый рекомбинантный человеческий инсулин был одобрен в 1982 году) появились технологии рекомбинантной ДНК, и всё изменилось: учёные научились встраивать ген человеческого инсулина в бактерии (чаще всего E. coli), и те начинают сами синтезировать нужный белок, идентичный человеческому.
Это касается только препаратов для лечения диабета или подобные технологии используются гораздо шире?
Гораздо шире. Огромное количество современных биофармацевтических препаратов производится именно с помощью микроорганизмов и клеток млекопитающих. В России этим занимаются, например, Generium, Biocad, Geropharm и другие компании.
На продуктах питания часто можно увидеть маркировку «без ГМО». А как обстоят дела с лекарствами?
В биофармацевтике понятие «ГМО» воспринимается иначе. Есть определенный производственный штамм микроорганизма, который синтезирует нужное вещество. Это нормальная технологическая основа производства. Поэтому никто не пишет на упаковке лекарства, что оно произведено с использованием генетически модифицированных микроорганизмов. Для специалистов это обычный производственный процесс.
Многие люди до сих пор относятся к ГМО с опасением. Особенно это заметно среди старшего поколения: они внимательно ищут на упаковках надписи «эко» или «без ГМО». Появляются ли новые исследования, которые помогают изменить отношение к этой теме?
Это больше вопрос общественного восприятия, чем науки. Для учёных ГМО – просто одна из технологий: мы смотрим, какие задачи она решает, какие у неё преимущества и ограничения. Согласно современному научному консенсусу, генетически модифицированные организмы не представляют опасности сами по себе. Это инструмент – для улучшения сельскохозяйственных культур, создания новых лекарств и решения множества других задач.
То есть отношение общества во многом зависит не от науки, а от того, как об этом рассказывают людям?
Очень многое зависит от страны и действующего законодательства. Если технология широко используется, люди постепенно начинают воспринимать ее как нормальную часть современной жизни. В странах, где существуют серьезные ограничения, общественное мнение складывается по-другому. Надеюсь, что со временем отношение к этим технологиям станет более спокойным и люди будут оценивать их прежде всего с научной точки зрения.
О чем сегодня мечтает человек, который посвятил себя биотехнологиям? Каким вы хотели бы видеть развитие своей отрасли?
Сейчас большая часть моей деятельности посвящена тому, чтобы усиливать трансфер технологий – помогать переводить научные идеи из лабораторий в промышленность. В России этот путь пока проходит сложнее, чем хотелось бы. Очень хочется, чтобы биотехнологических продуктов российского производства становилось все больше.
С какими трудностями сегодня сталкиваются российские ученые?
Бюрократические сложности действительно остаются. Иногда реактивы приходят за неделю, иногда их приходится ждать несколько месяцев, а в отдельных случаях – и полгода. Но я бы не сказала, что это главная проблема современной науки. Если смотреть шире, факторов гораздо больше: уровень финансирования, заработные платы, государственная поддержка, гранты, возможности для исследований, социальная повестка. Всё это влияет на развитие науки гораздо сильнее.
Если молодой ученый создал перспективную разработку и хочет вывести ее на рынок, какие этапы ему предстоит пройти?
Для начала важно понимать, что существует несколько типов научной деятельности. Есть фундаментальная наука. Она отвечает на вопросы, на которые человечество пока не знает ответа. Есть поисковые исследования, а есть прикладные. Я отношу себя именно к прикладным исследователям. Моя задача – создавать решения, которые через один-два года уже могут стать реальными продуктами.
После этого начинается пилотирование. Прототип тестируют уже в условиях, максимально приближенных к реальным. Когда становится понятно, что продукт действительно нужен рынку, можно задумываться о серийном производстве. Следующий этап – запуск пилотного производства, затем масштабирование и выход на промышленный уровень. К сожалению, таких историй пока немного.
В нашей сфере даже самые быстрые проекты обычно занимают минимум один-два года. Если речь идет о медицинских технологиях или биофармацевтике, сроки становятся еще больше. Добавляются доклинические и клинические исследования, сертификация, государственное регулирование. Поэтому жизненный цикл подобных разработок часто составляет от трех до пяти лет, а иногда и значительно больше.
Почему вы выбрали науку?
Все началось еще в университете. Чем глубже я погружалась в разные направления, тем больше понимала, как устроены различные отрасли, как взаимодействуют специалисты и насколько интересно соединять знания из разных сфер. Мне очень нравится то, что в науке практически не существует потолка. Ты никогда не можешь сказать: «Теперь я знаю все». Наоборот, чем больше узнаешь, тем яснее понимаешь, сколько еще остается неизученного. И именно это мотивирует двигаться дальше. Есть и второй момент. Наука дает возможность построить совершенно уникальную карьеру. Можно занять свою собственную нишу, создать направление, компанию, объединить исследования, образование и предпринимательство. У каждого складывается абсолютно индивидуальный путь.
Если говорить о том, почему именно биология, то за это я благодарна своему папе. Когда-то я мечтала стать переводчиком. Но именно папа смог заинтересовать меня биологией. И в какой-то момент эта тема настолько меня увлекла, что я уже не захотела заниматься ничем другим.
Вы единственный ученый в семье? Как близкие отнеслись к вашему выбору?
Семья всегда меня поддерживала. Наверное, именно благодаря этой поддержке у меня никогда не возникало ощущения, что я занимаюсь чем-то неправильным или слишком необычным. Когда близкие видят, что человек действительно любит свое дело и развивается в нем, они начинают гордиться его успехами. Думаю, именно так произошло и в моей семье.
Как вам кажется, молодых ученых сегодня действительно становится больше? Или просто о них начали чаще говорить?
Мне кажется, произошло другое. Появилось само понятие «молодой ученый», и оно стало заметным в общественном пространстве. Не могу судить о том, что происходило двадцать лет назад, но сейчас о молодых ученых действительно говорят намного чаще. Появились различные программы поддержки, гранты, специальные проекты, поэтому эта тема стала гораздо заметнее. А вот стало ли самих ученых больше – вопрос неоднозначный. Скорее, мы просто начали иначе воспринимать людей, которые занимаются научной деятельностью. Кстати, не всем моим коллегам нравится сам термин «молодой ученый». Многие считают, что этот статус нужно заслужить.
Чтобы добиться успеха, нужно не только быть талантливым исследователем, но и обладать сильным характером?
Наука требует определенного склада характера и высокой устойчивости к неудачам. Эксперименты могут не получаться, статьи могут не принимать к публикации, исследования затягиваются, оборудование приходит с задержкой. При этом работа ученого не ограничивается лабораторией.
Научная среда требует постоянной активности. Нужно публиковаться, участвовать в конференциях, оформлять патенты, развивать проекты, заниматься преподаванием. Всё это происходит одновременно. Кроме того, исследования сами по себе требуют большого терпения. Иногда кажется, что все сделано правильно, но эксперимент все равно не удается, и весь цикл приходится повторять заново. Но именно это и является частью профессии.
Получается, наука – тоже своего рода творчество?
Конечно, креатив здесь тоже есть. Наука постоянно требует искать ответы на вопросы, которых раньше никто не задавал или на которые еще нет ответа. Даже если человек является признанным специалистом в своей области, ему всё равно приходится изучать новые направления, взаимодействовать с представителями других дисциплин. Ботаник, молекулярный биолог, генетик, геофизик – все они мыслят по-разному. Чтобы работать на стыке наук, необходимо понимать язык каждой из этих областей. Поэтому научная деятельность очень творческая.
Насколько эмоционально ученые переживают за результаты своих экспериментов?
В фундаментальной науке даже отрицательный результат считается результатом. Если гипотеза не подтвердилась – это тоже новое знание. Оно показывает, что в этом направлении двигаться не стоит, и помогает искать другой путь. В прикладной науке все сложнее. Когда у тебя есть заказчик, конкретный проект, сроки и финансирование, отрицательный результат уже воспринимается совсем иначе.
Моя работа построена на постоянном переключении между разными аудиториями. В лаборатории я общаюсь с исследователями на одном языке. Затем обсуждаю проекты с представителями бизнеса – это уже совершенно другой язык. После этого читаю лекции студентам, которым нужно объяснять сложные вещи максимально понятно. Фактически приходится постоянно переводить одну и ту же информацию с языка науки на язык бизнеса, а затем – на язык образования. И, пожалуй, именно это самое сложное.
Что помогает переключиться после такой насыщенной работы?
Главным источником энергии для меня стал первый стартап, который я начала со своими коллегами. Когда ты создаешь собственный проект, принимаешь решения, развиваешь команду, это дает совершенно другой уровень свободы. Именно там я чувствую возможность реализовывать свои идеи так, как считаю нужным. Еще огромное удовольствие мне доставляет преподавание и работа со студентами. Мне очень нравится передавать знания и видеть, как люди начинают иначе смотреть на науку.
Есть ли у вас хобби вне научной деятельности?
За последние три года я выучила французский язык до уровня B2. Для меня это было большим личным проектом. Сейчас, помимо английского и французского, планирую начать изучать испанский.
Повлияли ли книги на ваш выбор профессии?
В детстве я прочитала «Путешествие к центру Земли» Жюля Верна и «Машину времени» Герберта Уэллса. Эти книги произвели на меня огромное впечатление. Потом были Циолковский, научно-популярная литература, книги о путешествиях и открытиях. Мне кажется, именно тогда и появился интерес к науке. Он не возник внезапно во взрослом возрасте – просто постепенно рос вместе со мной.
Сегодня всё чаще говорят о том, что научному сообществу нужны популяризаторы науки. Как вам кажется, среди ученых достаточно людей, готовых заниматься просветительской работой?
Честно говоря, мотивировать ученых заниматься этим довольно сложно. Большинство исследователей сосредоточены на своей работе. Я сама не считаю себя публичным человеком. Если нужно выступить на конференции, прочитать лекцию или представить проект – без проблем. Но регулярно вести блог – это совсем другая деятельность. Во-первых, на это просто не хватает времени. Во-вторых, не каждому это интересно. Есть еще одна сложность. Ученый привык каждый день писать научные статьи, патентные заявки, работать с исследованиями. А здесь нужно говорить совершенно другим языком – понятным широкой аудитории. По сути, становиться переводчиком между наукой и обществом.
Такие люди есть. Чаще всего это те, кто занимается технологическим предпринимательством или развивает собственные проекты. Им важно рассказывать о своей работе, искать партнеров, формировать экспертную репутацию. Но если говорить о научном сообществе в целом, то таких людей пока немного. Зато их можно встретить на Форуме будущих технологий, форуме по биоэкономике, «Биопроме». Там собирается большое количество сильных экспертов, которые действительно готовы обсуждать современные биотехнологии и говорить о них понятным языком.
Вы были участницей олимпиады «Я — профессионал». Какое место она заняла в вашей профессиональной истории?
В свое время участие в олимпиаде очень помогло мне поверить в собственные силы. Когда ты проходишь такой серьезный конкурс, появляется понимание, что действительно находишься на своем месте и можешь назвать себя профессионалом в своей области. Кроме того, олимпиада дала возможность познакомиться с большим количеством талантливых людей из разных регионов и университетов. Когда видишь, сколько вокруг сильных специалистов, которые добиваются серьезных результатов в своих направлениях, это очень мотивирует продолжать двигаться вперед. Наверное, именно это я считаю главным результатом участия в олимпиаде – не только признание своих знаний, но и ощущение, что ты стал частью большого профессионального сообщества. Отдельное спасибо Валерии Александровне Касамаре!
Фото: Ульяна Сморчкова